Профессор Алексей Ильич Осипов: «О молитве Иисусовой»

Время прочтения: 47 мин.

Вот в прошлый раз мы с вами начали такую серьёзную тему, как молитва. Я уже не помню, приводил ли я вам замечательное изречение одного святого, который писал: «Не будь безрассуден в прошениях твоих, чтобы не прогневить Бога малоумием своим: просящий у Царя царей чего-нибудь ничтожного уничижает его».

Мысль настолько насущная, что я даже и не нахожу слов. Действительно, что-нибудь ничтожное мы можем попросить у кого-нибудь, у кого угодно попросить чего-то небольшого: «Дай мне пять рублей».

Когда же мы обращаемся к кому-то высокому, то, наверное, у нас такая просьба, которую никто другой же выполнить не может. Просящий у Царя царей чего-нибудь ничтожного уничижает его.

А Исаак Сирин даже приводит такой образ, когда в риторической форме говорит: «Что сделает царь, если вдруг, наконец, какой-то нищий пробьётся к нему и попросит не чего-то действительно стоящего, а какого-нибудь гноя. Не прикажет ли царь в лучшем случае изгнать его, а в худшем — казнить его за оскорбление?»

Потому что он примет это как насмешку. Вы, наверное, понимаете, о чём идет речь. Мы то и дело просим о чём? — Исключительно о земных вещах. Только об этом. То есть что-то ничтожное. И это является главным мотивом всех наших обращений. Главным мотивом.

Предупреждение чего касается: удерживать надо себя от этого. Удерживать и молиться о чём?

— Господи, да будет воля Твоя! Ты знаешь, что мне нужно! Ты знаешь моё настроение, чего бы я хотел! Да будет Твоя воля, а не моя!

Вот то правильное состояние человека, при котором его молитва действительно будет принята Богом! Слышите? Принята Богом! И Господь действительно сделает так, как это наиболее полезно для человека.

Почему я решил сразу обозначить это? Вы сами понимаете, насколько это насущный вопрос и какой сейчас вся наша человеческая сущность приобрела характер, особенно в современной ситуации, когда церковь получила внешнюю свободу, как кажется, достаточно большую свободу. Действительно, когда у нас полно святынь, когда эти святыни переносятся, их развозят по всем уголкам страны, когда всюду устраиваются самые торжественные моления, и о чём идут просить люди, бесконечное число людей?

Просить чего-нибудь действительно ценного, важного, серьёзного, христианского, вечного? Увы! Увы! На девяносто процентов, если не больше, просим ничтожного! Освобождение от разных бед, скорбей, болезней, неприятностей. Это нас мучает, верно?

Действительно, человек страдает от этого! Верно! Неужели мы думаем, что Бог этого не видит? Что Господь не знает? Или мы потеряли совсем веру в то, что Он есть Любовь? И что Он есть всевидящий? Неужели мы потеряли веру в это? Неужели не понимаем, что Он готов нам дать всё, что только можно нам, ибо Он есть Любовь?

Следовательно, каково должно быть наше отношение к Богу? Каковы должны быть наши просьбы? Отче наш, да будет воля Твоя! Тот человек, который не смиряется перед лицом происходящего, не понимает этого, фактически показывает своё неверие в то, что Бог видит. Тот или остаётся без всякого плода, или даже так, как в других высказываниях, других изречениях, других мыслях отцов — прогневляет Бога, и отсюда проистекают не очень приятные последствия.

В частности, человек остаётся без плода и внешнего, и внутреннего. Поражает даже душу свою, потому что неверие — есть такой же грех, как и другие грехи.

А в наших таких прошениях проявляется что? Именно неверие — Ты вот, Господь, не видишь? Так вот, я сейчас тебе скажу, что мне надо. И вот таким образом мы заражаемся ещё чем? Вот этим духом язычества, о котором мы говорили. Заражаемся этим. Потому что всё внимание своей души обращаем исключительно на земное. И тогда действительно страдаем от этого.

Вот так, друзья мои, вот, оказывается, как нужно относиться к этим вопросам, которые действительно нас беспокоят. Беспокоят очень много. Люди страдают, естественно, и не осудишь человека, кажется, за это, но нужно объяснять людям.

Нужно объяснять, как нужно молиться, как нужно обращаться во время тех жизненных испытаний, которые постигают нас. Объяснять надо! Это же наша задача! Вы же знаете, почему мы обвиняем часто народ, что народ ничего не понимает, ничего не знает. А почему не знает? Почему? А кто говорит им об этом? А кто говорит?

Сколько раз приходится говорить: «Литургия идёт! Тебе поем!»

Никто земного поклона не сделает! А почему? Я ни разу не слышал! Объявляют ли? Говорят ли: «Вот он — центр литургии! Вот, когда происходит! Вот, вся литургия сводится вот к этому моменту!»

И вдруг все стоят! Священник делает в это время земной поклон! Не видит, не обращает внимания! Святая святым — все рухнули! Ну, пожалуйста, если хотите, сделайте, но здесь не положено делать никакого поклона!

Вот, оказывается, какие вещи! Кто виноват? Виноваты учителя, которые не объясняют, видимо, студентам, и затем священники, которые совершенно не обращают внимания даже на такие вещи.

А они имеют значение, потому что в этом выражается, во-первых, понимание, уже человек знает, где она самая суть литургии. Вот он самый такой священный момент! Знал бы человек, хоть как-то сосредоточился хотя бы в это время! Как это важно!

Мы с вами в прошлый раз говорили о молитве. И сегодня я хочу немножко поговорить о молитве Иисусовой, как о такой, так сказать, разновидности молитвы, которая имеет очень большое значение в жизни верующего человека.

Совсем не обязательно в жизни монаха. Монашествующему — да, ему вручаются даже чётки, как напоминание. Но напоминание о чём? О непрестанности, о необходимости непрестанной молитвы, непрестанной памяти Божией.

Это верно, потому что само монашество, как мы с вами говорили, можно определить как умное делание. Вы слышите? Умное делание. То есть, как именно молитвенное делание совершаем. Почему умное? То есть внимательное. Не безумное, а умное.

Как важно это, так сказать, помнить и знать, что умные делания, а не безумные. Так вот, молитва Иисусова завещана святыми отцами как, во-первых, самая удобная, которую можно произносить в любое время, в любом месте, в любой ситуации.

Но самое главное при этом, на что обращается внимание, и я хочу обратить внимание — не нужно думать, что можно так: я могу молиться в любое время, в любом месте, и поэтому никогда и заниматься не занимаюсь. Молитву Иисусову приобретёт только тот человек, который с напряжением упражняется в ней.

Слышите? Не просто стихийно. Пришла мыть — ну, произнёс несколько раз, потом опять забылся и так далее. Требуется упражняться в ней. И обращаю на это внимание, что молитва Иисусова — это такое благо, когда человек её приобретает, великое благо для души человеческой. Но она приобретается только трудом.

Обращаю внимание — трудом, не стихийностью. Потому что можно так понять, что можно в любое время творить молитву: пришло в голову – сделал, не пришло — и не сделал. Каждый христиан должен целью себе поставить, чтобы эта молитва стала в нём как можно более частой.

Это чрезвычайно важно! Нужно приучать буквально себя к этой молитве. Приучение это оказалось возможным, как опыт показал, только при некой настойчивости и постоянстве. Для этого особенно важно использовать, например, время богослужения. Возьмите всенощную, литургию. Особенно во время всенощной очень много поют стихир, читается канон, не всегда это всё понятно.

Вообще, времени очень много, когда можно действительно упражняться в молитве Иисусовой. Тот, кто это делает, знает, что через некоторое время, совсем не такое уж продолжительное, как это кажется, эта молитва начинает делаться спокойнее, легче, более того, уже даже потребность возникает в ней, и человек приобретает постепенно мир души.

Что такое мир? Мир — это одна из главных составляющих того, что именуется на нашем грубом языке счастьем. Мир души — это великое благо! С этим миром у человека появляется и радость определённая, потому что где Бог, там действительно радость.

И вот здесь начинается религиозный опыт. Вот мы все твердим — религиозный опыт, религиозный опыт. Что такое это — религиозный опыт? Вот где он начинается.

Человек, который буквально понуждает себя, вплоть до утомления ума понуждает себя со вниманием совершать эту молитву. И этот человек в скором времени постепенно начинает приобретать и этот мир души, и эту радость, и приобретает именно познание, если хотите, ощущение Бога. Начинается религиозный опыт. А то, знаете, мы говорим все — религиозный опыт, религиозный опыт, а что это такое?

Всё мы надеемся на случайность, на какую-то спонтанность, что это нахлынет на нас. Я вам скажу — это опыт такой несущественный. Существенный опыт — когда человек трудится и приобретает. Это нужно знать.

Но в упражнении молитвы Иисусовой есть своя последовательность, которую нужно знать. Есть начало пути, есть середина, есть, если хотите, совершенная уже степень.

Это очень важно знать, друзья мои. Что же понимается здесь под этими вещами?

В отношении начала здесь мы видим то же, что в любой молитве. То есть она требует чтения со вниманием, благоговением и покаянием. И понуждения себя, ещё раз говорю, к вниманию. Вот что такое начало молитвы Иисусовой. Она должна быть сопряжена именно вот с этими определяющими вещами.

Это начало. А вот середина — это же вопрос другой. Обращаю ваше внимание. Даже хочу зачитать вам предупреждение, послушайте. Начинают с середины, а не сначала, то есть прыгают сразу на какую-то ступеньку десятую. Разогнался, а ну-ка, чего я буду проходить первый, прыгнул и поломал себе ноги-руки, нос разбил.

Так вот, начинают с середины те новоначальные, которые, прочитав наставление, данное отцам безмолвникам, слышите, кому? Безмолвникам, то есть тем, которые не в суете житейской находятся, а уже затворились, постоянно пребывают в молитве.

Так вот, с середины начинает те, которые, прочитав наставление, данное отцам безмолвникам, необдуманно принимают это наставление в руководство своей деятельности, не пройдя начало.

Это первое предупреждение. Второе предупреждение — начинают с середины также те, которые без всякого предварительного приготовления усиливаются взойти умом в сердечный храм и оттуда воссылать молитву.

Начитавшись о том, что можно воссылать молитву из сердца, начитавшись, что ум соединяется с сердцем, пытаются искусственно, сами начать, будто бы, воссылать оттуда молитву. К чему это приводит, ещё поговорим, но сейчас пока говорю о главном.

С конца кто начинает? С конца начинают те, которые ищут немедленно раскрыть в себе благодатную сладость молитвы и прочие благодатные действия её. Ищут состояние уже, забыв о том, что такое состояние уже следствие, а не начало и даже не середина.

Поэтому видим наставление такое: должен начинать с начала, то есть совершать молитву со вниманием и благоговением, с целью покаяния, заботясь единственно о том, чтобы эти три качества, слышите, три качества, постоянно соприсутствовали молитве.

Особенное попечение, попечение самое тщательное, должно быть принято о благоустроении нравственности сообразно учению Евангелия.

Слышите, какое интересное и важное предупреждение! Единственно, на нравственности, приведённой благоустройство евангельскими заповедями, может быть воздвигнут невещественный храм богоугодной молитвы. Тщетен труд зиждущего на песке — на нравственности лёгкой, колеблющейся.

Серьёзнейшие предупреждения, друзья мои! Не надо думать, что, оказывается, можно трудиться в молитве вообще, и в молитве Иисусовой в том числе, не обращая внимания на свою нравственную жизнь.

Глубочайшая ошибка! Получается самообман! Я, кажется, молюсь Богу об очищении своей души, а сам издеваюсь над нею! Проку от такой молитвы не будет! Итак, значит, вывод какой? Я обращаю ваше внимание, что в молитве Иисусовой, оказывается, есть начало — это внимание, благоговение и сокрушение сердца.

Но есть середина и конец. Об этом даже и не будем говорить, что такое середина и конец. Как о вещах в высшей степени далёких от нас. Об этом можно прочитать, но зачем?

Исаак Сирин, например, категорически запрещает говорить о тех состояниях, до которых человек не дорос. Потому что, оказывается, мы настолько подвержены мечтательности, настолько мы сластолюбивы, мы сразу ринемся, перепрыгивая через десять ступеней, искать всех сладостей и благодатных даров.

Нужно начинать сначала. А уж кто мечтает о конце, о всяких сладостях и благодатных дарах, тот человек уже явно находится на прелестном пути, и, увы, в лучшем случае ничего не достигает, в худшем — и это бывает — приходит к прелести.

Ещё одно положение, которое связано с молитвой Иисусовой, заключается в следующем. Она, эта молитва, имеет два периода. Первый период заключается ни в чём ином, как в реальном понуждении себя к внимательной молитве. Слышите? Вот о чём мы говорили! Внимательно, буквально, прямо к труду! Вплоть до утомления!

Некоторые даже пишут, что иногда даже голова заболевала от этого понуждения себя! Прямо понуждение себя! Устал! Всё! Продолжай! Конечно, всё это должно иметь свою меру. Нельзя поступать безумно. Но первый период в чём заключается? В нашем личном усердии, в нашем участии в этом.

В первом периоде требуется, насколько это возможно, соблюдать внимание и участие сердца, чтобы это было всё-таки, насколько возможно, не бездушное повторение слов молитвы, а всё-таки происходило участие сердца, и благодать Божия может здесь помогать человеку в той или иной степени.

В это время происходят некие серьёзные события в душе человека. Вы знаете, вот когда у человека какая-то загнивающая рана, когда её начинают лечить, то говорят, её надо очистить сначала от гноя. Это сопряжено с чем? С болью. Это больно! Человек пищит, кричит, но что делать? Рану надо вычистить, надо её промыть.

Так вот, и здесь то же самое оказывается. В это время страсти, которые живут в нашей душе и которые у всех есть, приходят в движение. Они начинают, знаете, как голодные волки, действовать на человека.

Самые различные страсти, в ком-то одна сильнее, в ином другая страсть. Это уже мы не знаем, по каким, так сказать, законам. Но именно они буквально, как пишут отцы, возводят делателя молитвы Иисусовой к настоящему мученическому подвигу.

И вы, наверное, поймёте отсюда, почему часто преподобных называли бескровными мучениками. Не того же преподобного, а подвижника, бескровным мучеником. Именно здесь это происходит. Здесь происходят побеждения и победы, слышите?

Они постоянно сменяют друг друга. Вы слышите, что происходит? Побеждения и победы. Неразумен тот, кто надеется, что у него будут только одни победы, но также неразумен тот, кто впадает в уныние от побеждений. Побеждения эти, большей частью, носят мысленный характер, то есть внутри души происходят.

Все мы знаем, как могут нас мучить самые разные мысли. Мысленно эти страсти мучают. И вот здесь-то человеку удастся в молитве отогнать это зло. Но, не заметив как, или, оказавшись слабым, побеждается этими мыслями и согрешает в душе своей.

Опять кается, кается в этом, опять прибегает к молитве, вновь побеждает и вновь побеждается. Учтите это! Этот первый период, этот период этой борьбы, он очень серьёзный и он в высшей степени важен.

И он продолжается до тех пор, пока, наконец, человек не смирится, то есть не поймёт, не увидит, что без помощи Божией он действительно не может справиться, смириться, обращается с ещё большей душой и уже с большим смирением к Богу в своей молитве. И таким образом постепенно укрощаются действия этих страстей.

Я вот, видите, обращаю особенное внимание на этот первый период. Вы слышите, что такое духовная жизнь-то оказывается? А помните, с чего мы начали с вами? А что такое духовная жизнь? Ну, заповедь знаешь? — Знаю. — Исполняй! — Не исполнил! — Кайся! — И всё! Помните? — Невежды! Какая невежественность! Боже мой!

Вы посмотрите, что открывается! Оказывается, какие тут вещи-то происходят серьёзные! Вот это первый период. Этот период может продолжаться всю жизнь, может полжизни. Об этом абсолютно невозможно сказать, потому что зависит от того, в какой степени человек трудится.

И даже внешние обстоятельства подчас имеют немалое значение. В какой степени он может вообще не отвлекаться? Эти заботы житейские, они же настолько сильно поглощают наш ум и нашу душу, что человеку бедному подчас не остаётся и возможности, и времени, упражняться в молитве Иисусовой.

Как говорят опытные люди, этот первый период, когда человек действительно трудится сознательно, поддерживает свою нравственность, когда не впадает в уныние от побеждений и не возносится, естественно, от побед, то в какой-то неведомый для него момент, и не только неведомый, он стремиться получить соединения ума с сердцем. Но избавь Бог, даже и стремиться его получить! Посмотрите, какое интересное явление!

Избавь Бог, даже стремиться получить! Происходит акт, который лучше всего назвать именно актом — это акт соединения ума с сердцем. И в первом периоде человек может молиться с сочувствием сердца, и Господь иногда затрагивает сердце. Могут быть даже и слёзы, и умиление, и особое покаяние — это не то.

Это всё первый период. А вот происходит некий акт соединения ума с сердцем. Это явление чрезвычайное, которое происходит независимо от воли человека. И ещё раз повторяю, не только независимо, но и категорически воспрещено даже мечтать об этом и стремиться к этому. Есть причины, по которым это говорится.

Потому что, оказывается, здесь очень легко впасть в демоническое, буквально, состояние, если человек обозначит это себе самой целью. И вот здесь, когда произойдёт соединение ума с сердцем, когда уже можно будет понять то состояние, о котором вы слышали — человек спит, а дух его молится.

Кажется, он сейчас спит, а дух молится. Когда сама душа становится, если хотите, носительницей буквально этой молитвы, тогда вот этот период называется второй благодатной молитвой. Благодатной молитвой.

Хочу при этом отметить ещё один момент, который вам надо знать. Вы поняли, что я хочу, чтобы вы хотя бы теоретически это знали: не смешивайте непрестанную молитву и благодатную молитву. В чём, может быть, происходит смешение?

Что достичь непрестанной молитвы можно без достижения благодатной молитвы. Непрестанность даже молитвы Иисусовой ещё не показатель молитвы Благодатной. Благодатная, ещё раз вам говорю, когда происходит соединение ума с сердцем — это особый акт, который переживается человеком как нечто чрезвычайное, за что он, я не знаю, благодарит Бога и со слезами, и на коленях.

Это совершенно другое состояние человека. А к непрестанной молитве может человек прийти благодаря чему? Просто это упражнение в постоянном произнесении молитвы Иисусовой.

И она становится таковой, как бы, как навязанной на языке. Ничего худого в этом нет. Это хорошо, но это первый этап. Не нужно ни в коем случае смешивать её с благодатной молитвой. Это не благодатная ещё, и беда, если человек возомнит и подумает, что это уже у него благодатная молитва.

Вы, наверное, помните замечательные высказывания Серафима Романцова схиархимандрита в Глинской пустыне. Когда к нему пришёл один монах и сказал, что имеет непрестанную молитву, то он ему ответил очень сурово — нет у тебя никакой непрестанной молитвы! Нет у тебя никакой молитвы! Ты просто привык к словам молитвы, как другие привыкают к ругани!

Представляете? Слышите? А монах пришёл к нему, сказать, что у него непрестанная молитва.

Кажется, какая радость! Правда? И вдруг такой жёсткий ответ! Ты привык к словам молитвы, как другие привыкают к ругани! Слышите? Может, кажется, непрестанная быть? А оказывается, человек болтает, а не молится.

Непрестанно! Но не молится. Вот это нужно, друзья мои, очень важно знать! Это нужно знать! Вот мы с вами говорим об этих вопросах, но всё меньше и меньше людей, которые вообще интересуются этим. И даже сейчас мы занимаемся, и иногда приходит мысль, а зачем об этом говорить?

Есть ли те люди, которые ещё действительно стремятся что-то получить, познать Бога, научиться молитве? Есть ли они? Ну, может быть, есть. Я думаю, что если бы их не было, то, наверное, и не было всего того, о чём мы сейчас говорим, имеем возможность говорить. Значит может быть, кто-то ещё есть. Может быть, кто-то есть.

Вот для них это важно знать, чтобы избежать опасности и принять вот эту непрестанность за благодатность, потому что тогда уже очень большая опасность действительно возомнить, возомнить и погубить вообще все плоды своей духовной жизни. Вот поэтому предупреждают, и говорят, что душой, самой душой и целью молитвы должно быть покаяние.

Первый ли это период? Второй ли это период? То есть, когда ум соединится с сердцем, слышите, когда благодатная молитва, кажется, уже душой и целью остаётся покаяние.

Почему? Ещё раз напомню, потому что это очень важно, важно знать. Почему покаяние? По той простой причине, что мы повреждены кардинально! Вы слышите? Духовно повреждены кардинально! Принципиально! Я не знаю, какое слово придумать! Повреждены!

Постоянно, даже делая добро, мы его смешиваем со злом. Поэтому святые даже свои добрые дела оплакивали, как грехи. Видели это. Видите, какая поврежденность! Вот в каком состоянии мы находимся. И это открывается правильно живущему. Почему Пётр Дамаскин и говорил, что первым признаком начинающегося здравия души является видение грехов своих, бесчисленных, как песок морской.

Вот почему, что даже во втором, кажется, периоде, когда молитва уже становится не просто моей, а становится, так сказать, богочеловеческим, как деянием, благодатной молитвой, и тогда душою и целью этой молитвы остаётся покаяние.

Ведь нельзя же забывать высказывания величайших святых православной церкви! Ну, напомню хотя бы Пимена великого: «Поверьте, братья, куда будет ввержен сатана, туда я буду ввержен!» Вот как они видели. Слышите? Видели, в каком состоянии находится душа наша! Что значит состояние? В какой степени и поврежденности она находится. Вот с чем мы соприкасаемся. Потому покаяние остаётся незыблемым элементом.

Хочу сказать ещё о следующем, весьма важном таком моменте. Некоторые утверждают, что от упражнения Иисусовой молитвой всегда или почти всегда проистекает прелесть.

Игнатий Брянчанинов пишет, что те некоторые говорят так и запрещают заниматься этой молитвой, на что он отвечает, что в усвоении себе такой мысли и в таком запрещении заключается страшное богохульство, заключается достойное сожаление — прелесть.

Слышите, это предупреждение очень серьезное. Иногда даже ссылается на Оптинских старцев, которые запрещали заниматься молитвой Иисусовой, не понимая, что они запрещали и о чем идет речь.

Ведь подчас настолько глупые есть люди, простите меня, что они, взяв чётки, уже начинают: «Я занимаюсь молитвой Иисусовой!» Вы слышите? И нос кверху уже! Он занимается молитвой Иисусовой! Вы знаете, я в параличе весь, и я начинаю, мне сказали — я начинаю шевелить пальцы, мне сказали — надо движение какое-то.

И слышите, в каком я самомнении? Я шевелю пальцами! Скажут, что дурак, что ли? Так вот, кому запрещалось! Которые видели эту глупость у человека, и которых в данный момент ничем не преодолеть! Ему говорят, нет уж ты, голубчик, замолчи! Исполняй правила, как положено, утренние и вечерние молитвы, и всё!

С ума сходит и всё тут же! Он или она занимается молитвой Иисусовой? Всё, падайте ниц передо мной! В принципе, вот что пишет Игнатий Брянчанинов: «В этом запрещении заниматься молитвой Иисусовой скрывается страшное богохульство! Богохульство, которое и оно является как раз этой прелестью, убивающей человека».

К ней, к этой молитве, призваны все! Это замечательная молитва, это краткая молитва, которой человек может заниматься в любом месте. Вы слышите, в любом месте, в любом времени, находясь в любом состоянии, — это такое благо — вдруг человек вспоминает о Христе и обращается к Нему. Поэтому они говорят, что всюду, на всяком месте нужно прибегать к этому спасительному, замечательному средству.

Вот так, друзья мои. Я уже это сказал, и вот от этого и хочу процитировать. К преуспеванию в молитве покаяния, должны стремиться все христиане, слышите?

Напротив того, святые отцы строго воспрещают преждевременные усилия взойти умом в святилище сердца для благодатной молитвы, когда эта молитва ещё не дана Богом. Я вам просто подтверждаю сейчас этим высказыванием святителя Игнатия, ту мысль, которую только что вам произносил.

Это очень, так сказать, серьёзное дело. Более того, он пишет, что для новоначального искание места сердечного, то есть искание открытия в себе безвременно и преждевременно явственное действие благодати — есть начинание самое ошибочное, извращающее порядок системы науки, науки умного делания.

Такое начинание — начинание гордостное, безумное. Скажу вам так, почему это имеет значение. Если вы откроете книгу «Откровенные рассказы странника духовному отцу своему», то вы там увидите откровенное стремление.

Причем пришлось даже написать вот книжку об этом и сравнить с учением Игнатия Брянчанинова о том, как этот странник сам, не только сам, а даже научает других, как нужно стремиться соединить ум с сердцем.

Это вообще поразительные вещи, кстати! Вот эта книга «Откровенные рассказы странника» — поразительно! Они проповедуют настоящую классическую прелесть! Стоит только посмотреть, о чем пишет Игнатий Брянчанинов, ссылаясь на святых отцов непрерывно, кстати, слышите, это не просто от себя, а непрерывно ссылаясь на святых отцов, и что предлагают вот эти «Откровенные рассказы странника». То, что запрещается категорически искусственно соединять ум с сердцем пытаться, а странник это настойчиво предлагает.

Вот это сердечное место, где происходит эта молитва, когда происходит соединение ума с сердцем, оно ощущается легко человеку, но надо знать, что искать это место самому, чтобы оттуда высылать молитву, категорически запрещено.

Ой, какие тут серьёзные вещи! Категорически запрещено искать место сердечное. Опять же, по какой причине? Чтобы не впасть, я вам скажу, в самую прелесть. Для новоначального искание места сердечного, то есть искание открыть себе вот это действие не благодать Божья, это есть начинание, как я вам сказал, ошибочное, гордостное.

Так странник постоянно настаивает на этом и советует другим. Я просто повторяю это несколько раз, чтобы понять, какие совершенно противоположные взгляды. При этом — на что обращаю внимание? Если мы у Игнатия Брянчанинова встречаем такое предупреждение, ни в коем случае, совершая молитву Иисусу, внимание не опускайте ниже, как он говорит, сосца!

Ни в коем случае, запрещено. У странника же прямое указание — опусти внимание ниже и оттуда твори молитву Иисусу! А почему запрещается?

Оказывается, дело-то очень опасное! Оказывается, наше внимание, которое сосредоточивается на каком-то месте, оно соответствующим образом действует на тело и действует на душу. Так и здесь опускание внимания ниже, оказывается, возбуждает в человеке вот это низменное чувство.

Поэтому некоторые, не зная этого, и, кажется, ища место сердечное, опуская внимание туда, начинали чувствовать эту страсть и начинали хулить молитву Иисусову. Другие — ничуть не лучше! Другие, поскольку тут начиналось некие сладостные ощущения, принимали эти ощущения чисто плотские, похотливые, если хотите, за действия благодати Божьей, и окончательно совращались. Вот почему запрещают святые отцы это делать! Опыт же говорит! Это не от философии! Это не какая-то абстрактная система! Опыт запрещает это делать! Откровенные рассказы странников напротив прямо рекомендуют это!

Когда мы говорим о молитве Иисусовой, ещё нужно следующее. Каждый поступок, который совершает человек против… Знаете чего? Вы сейчас скажете, совести. Нет, нет, ошиблись! Об этом и речь не идёт, конечно!

Каждый поступок, который совершает человек против смирения, всё уничтожает! Это губитель молитвы! Против смирения, слышите, допускает в себе тщеславные мысли, а именно ищет похвал, ищет наград, ищет, чтобы его выделили среди других как лучшего — губитель молитвы! Надо запомнить! Каждый поступок против смирения — губитель молитвы.

Ещё одно, что чрезвычайно важно в силу того, что сейчас мы видим такие веяния, которые совершенно могут уничтожить молитву Иисусову по существу, оставив её форму.

Я обращаю внимание на вышедшую не так давно книгу монаха Иосифа Дионисиатиса «Наставник молитвы Иисусовой. Жизнеописание старца Харалампия Дионисиатского». А, вышла в 2005 году. Здесь целый ряд таких вещей содержится в книге, которые прямо противоречат святоотеческому учению.

При этом что замечательно — в этой книге нет ни одной ссылки на святых отцов, чтобы подтвердить своё учение. В частности, например, приходит к Харалампию, молодой человек, и он прямо ему говорит о том, что молитву Иисусову надо произносить быстро-быстро, чтобы сатана не успел проскочить у тебя между словами.

Причем, какова скорость этого быстро-быстро, как описывается в этой книге? Его язык, этого юноши, работал как моторчик. Язык, слышите, как моторчик! Скорость какая-то фантастическая! Я уже не понимаю даже, когда печатали эту книгу, потому что написали какой-то абсурд!

Этот молодой человек ровно за 3600 секунд сделал 3600 молитв Иисусовых! Это же немыслимое!

Что тут перепутали, кто перепутал, но, не принципиально перепутали, потому что, когда этот молодой человек говорит старцу, что вот у него так, то ему ответил Харалампий, а я могу за один вдох-выдох, это опять в книге написано, за один вдох-выдох могу 100−200 молитв Иисусовых произнести.

Вы слышите, что пишут отцы — не произноси молитв спешно, одну немедленно за другой. Делай после каждой молитвы краткий отдых и тем способствуй уму сосредотачиваться. Безостановочное произнесение молитв рассеивает ум. Переводи дыхание с осторожностью, дыши тихо и медленно.

И этот механизм сохраняет от рассеянности. Произноси молитвы неспешно – это полная противоположность. Обращаю ваше внимание…

Почему я особенно обращаю на это внимание, друзья мои? Потому что в книге авторитет Афона, как он смущает людей, и они забывают о том, что у нас критерием является не место и не время, а является только согласное учение отцов по данному вопросу. И в данном случае, кем бы он ни был, этот человек, это не имеет значения. Апостол Павел даже так пишет, что даже если ангел с неба возвестит вам, не то, что говорили, да будет анафема.

Слышите? Не афонский старец, а ангел с неба! В данном случае, поразительны эти вещи, о чём мы читаем. Здесь у этого Харалампия целый ряд серьёзнейших, в этой книге я говорю, серьёзнейших нарушений.

Кстати, обращаю ваше внимание, что мы говорим с вами о каком Харалампии? Который в книге. Слышите, я не знаю, кем был тот Харалампий, который там жил, я его не знаю, я говорю о Харалампии в книге. И приведу вам один пример, который, может быть, лучше вам расскажет.

Однажды в Академию приехал один атеист, кстати, член-корреспондент Академии наук, доктор философии и заявляет мне, что анализ текста показал, что то, что вы называете послами апостола Павла, написал совсем другой Павел, а не этот.

Я ему ответил: «Можете быть спокойны, вот этот другой, который написал, и является для нас апостолом, а этот, который, как вы говорите, не написал — его возьмите себе». Вот так, который написал, он для нас и является апостолом Павлом. Так вот и здесь мы говорим, мы сейчас критикуем с точки зрения учения святых отцов Харалампия в книге.

А какой был там Харалампий сам по себе, я не знаю. И это вопрос совсем другой. Этот вопрос нас и не касается, мы не призваны судить людей. А вот Харалампия в книге, которая научает произносить с такой скоростью молитву Иисусову, когда язык работает как моторчик, здесь мы говорим, что извините, это немыслимо!

Есть и другой момент, опять-таки, связанный с молитвой Иисусовой.

Мы же с вами занимаемся этим вопросом, поэтому можем себе позволить что-то не зачитать, не прочитать. Старец Харалампий благоставляет молодому человеку следующее: первое упражнение заключается в том, чтобы произносить молитву устами вслух, причём как можно более отчётливо и быстро. Но будь внимателен! Когда мы проговариваем молитву, приходит сатана и обрушивает на наш ум целый ворох помыслов и мечтаний. Когда новоначальные произносят молитву про себя в уме, нападки лукавого удушают их, но если мы быстро-быстро произносим её устами, сатане не так-то просто успеть, посредством различных помыслов, ввергнуть тебя в рассеяние.

Слышите, как здорово написано? Итак, начинаем первый урок. Я вам читаю книгу: «Я дам тебе эти чётки трёхсотницы.» — У нас, если по сто, то у них, видите, трёхсотницы чётки. «И с вечера ты вместе с нами будешь совершать бдение. Будешь читать девять чёток Спасителю — Господи Иисусе Христе, помилуй мя, и три Божьей Матери — Пресвятая Богородица, спаси мя. Протянул двенадцать чёток, начинай новый круг». Молодому человеку — сразу!

«Двенадцать чёток — это 3600 молитв Иисусовых. После того, как были протянуты первые несколько чёток, некоторая сладость мало-помалу стала проистекать из гортани и ощущаться на языке и губах.

Она напоминала сладчайший леденец, с той разницей, что последний через 5−10 минут рассасывается. Эта же сладость не умалялась, скорее, наоборот, увеличилась, так что молодой человек с чувством великой благодарности непрерывно повторял божественные слова молитвы. Не прошло и часа…» — обращаю ваше внимание — час! Час — это сколько? — 3600 секунд.

«Не прошло и часа, как он, юноша, закончил первые 12 трехсотец…» — то есть 12 чёток, то есть 3600 молитв, то есть менее секунды на каждую молитву.

«В конце четвёртого круга — четвёртого круга, как это было положено ночью, то есть 14 400 молитв — его душа внезапно затрепетала от слёз славословия и благодарения…»

Вы слышите, даже посчитайте, если даже по секундам, то сколько это времени… В секунду молитву не произнести, ведь, вы же знаете, может, каждый испытает. Сколько секунд потребуется?

И попробуйте потом умножить на четырнадцать с половиной тысяч. А если даже по пять секунд на молитву? Ну, по три секунды. Поражает что здесь? Полная противоположность тому, о чём учат святые отцы. Святитель Игнатий писал, что первоначально положи себе произносить 100 молитв Иисусовых со вниманием и неспешностью.

Впоследствии, если увидишь, что можешь произнести больше, присовокупи другие сто, слышите? Там тысячи, здесь сто, да ещё с перерывом. С течением времени, смотря по надобности, можешь ещё умножить число произносимых молитв.

Послушайте дальше — на неспешное и внимательное произнесение ста молитв потребно времени тридцать минут. На сто молитв — тридцать минут. На двести — значит, час. Там, в книге — три тысячи шестьсот, а здесь — двести.

Что такое? Не произноси молитву спешно. Делай после каждой молитвы краткий отдых и тем способствуй уму сосредоточиваться. Безостановочное произнесение молитвы рассеивает ум. Новоначальный должен заниматься молитвой понемногу, но часто, чтобы сохранить вкус к молитве и не произвести в уме утомление, от которого происходит оставление молитвы вообще.

У старца Харалампия в книге совсем другое. Молодому человеку, который только что пришёл, он ему сразу говорит, становись с нами и вот тебе чётки и совершай с нами бдение.

Это полная противоположность. Игнатий пишет, что новоначальным должно заниматься молитвой понемногу, но часто. Харалампий говорит, быстро-быстро! Игнатий пишет, неспешно! Такого вы нигде не найдёте в святоотеческом предании!

Недаром в этой книге здесь ни одной ссылки, ни на одного отца! Если у Игнатия весь подстрочник в святых отцах добротолюбия, то здесь ни одной ссылки! Вы же знаете, это что такое? Что это за практика? Это практика йоги.

Там существует практика быстрого произнесения мантр, слов, смысл которых часто человеку непонятен даже.

Да, там нет никакой молитвы, это слова просто, так? И открыли, что если много и часто произносить, пусть бессмысленно, слышите, вопреки молитве Иисуса, бессмысленно, то, оказывается, у человека происходят некие психические изменения в душе, и действительно появляются вот эти сладостные состояния.

Эти сладостные состояния очень опасны. И святой Игнатий пишет: тщеславие стремится преждевременно к духовным состояниям, к которым человек ещё не способен по нечистоте своей, за недостижением истины сочиняет себе мечты, а сладострастие присоединяет свои действия к действию тщеславия, производит в сердце обольстительные ложные утешения, наслаждение и упоение.

Такое состояние — есть состояние самообольщения. Кстати, сам Харалампий в этой книге пишет, что такие прельщённые есть даже и у нас на Святой Горе. Слышите? Даже он сознаётся, что это есть. А вот этот метод быстро-быстро — это дело очень серьёзное.

Вот одна из иллюстраций. Вот это я хочу вам зачитать. Практика мантра-Джапы приводит в состояние самадхи. Ну, буддисты называют нирваной, индуисты называют самадхи. Ну, в общем, состояние такого экстатического состояния сладостных переживаний.

Практика приводит к самадхи. Когда имя Бога постоянно повторяется, оно очищает тело, нервы и ум. Имя Бога обладает огромной силой и спасает от любого страдания и несчастья. Мантра Джапа автоматически поддерживает душевное и физическое здоровье.

Кстати, вот это опасность в чём состоит? Мы видим у некоторых католических святых. Например, известно, что Иезуит Яков Кервут совершал по этому методу двадцать четыре тысячи молитв в день, то есть каждый час по тысяче, но он же, наверное, и спал. Сколько это времени?

Значит, не тысячу в час, а сколько? Значит, больше! Двадцать четыре тысячи день! Почему вот Глинский старец Схиархимандрит Серафим Романцов говорил — никакой молитвы у тебя нет. Ты просто привык к словам молитвы, как другие привыкают к ругани. Вот это, друзья мои, чрезвычайно важный момент, который надо иметь в виду.

Очень легко, особенно в нашем тщеславии, очень легко он начинает гоняться за количеством молитв, особенно, когда берёт чётки. И чётки вместо того, чтобы стать помощником, хотя они действительно помогают чётки, напоминают человеку, помогают молитвам. Вместо этого они становятся для человека такого искушением, когда он думает о количестве. Какое сделал количество? Кому оно нужно? Слушайте, кому оно нужно это количество?

Богу — дай мне сердце твоё, Сыне! А это кому? Самоуслаждение, тщеславие перед самим собой. Я сколько сделал? Тысячу? Две? Сколько? Представляете?

Вот, друзья мои, видите, какое дело? Я обращаю внимание на количество молитв. Если Игнатий пишет, что сто, с перерывом, может быть, ещё, ещё с перерывами, причём каждую даже молитву отдельную надо совершать с некоторой паузой, даже, чтобы ум не утомлялся, привыкал постепенно, то здесь молодому человеку сразу четырнадцать с половиной тысяч, причём быстро-быстро! Слышите, какая беда!

Да, я помню, как-то был эпизод, и говорили, а вот старец Ефрем, да, советовал быстро. Я говорю, слово-то одно — быстро, а содержание-то — разное.

Одно дело — быстро-быстро, когда не прошло и часа, и 3600 молитв Иисусовых, или за один вдох 100–200 молитв. Другое дело совсем быстро-быстро!

Знаете что? Когда вот у человека что-то, охватила его какая-то страсть, страсть гнева, допустим, злостного осуждения, когда он действительно начинает со всем вниманием — Господи Иисусе Христе помилуй меня! Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй меня! Слышите? Но это какая скорость? Это что, быстро-быстро, как это в у Харалампия, что ли? Нет, это быстрее, но не та безумная скорость, о которой мы читаем в этой книжке. Слово одно, а содержание совершенно разное.

Да, быстрее, и не только быстрее, но и с силой души произносить. Быстрее здесь что такое? Быстро-быстро! Вы подумайте только! Так вот, поэтому, когда советовали и опытные люди произносить это быстрее, когда вот находят что-то такое, что надо действительно победить, то тогда приходится силой и с большей скоростью произносить молитву.

Это, само собой, происходит. Как во время пожара, знаете, как кричат — быстрее, пожар! Мы разве так же себя ведём во время пожара, как в спокойной обстановке, что ли? Скажи сейчас — пожар! Как мы вылетим тут же! В мгновение и око!

А сейчас окончится урок, совершенно спокойненько себе выйдем. Есть разница? Ну, конечно! Так и там, то же самое и в молитве. Одно дело, когда пожар, страсть начинается, и другое дело, когда мы в спокойном состоянии совершаем эту молитву. Вот это, друзья мои, надо, так сказать, иметь в виду и понимать, что никакого здесь даже противоречия нет.

Ну и потом я хочу вам напомнить ещё раз. Кто такой Игнатий Брянчанинов? Почему его авторитет? Почему на него ссылаемся?

Преподобный Макарий Оптинский сравнивает его с великим подвижником древности, Арсением Великим: «Был великий Арсений, и у нас в России был бы свой великий Арсений, если бы он пошёл другой дорогой. Это — Игнатий Брянчанинов. Это был великий ум».

Иногда неверно понимают вот эти слова — «если бы пошёл другой дорогой». Думают, что он ушёл с этой дороги. Какой там ушёл с другой дороги? Вы же помните, как он желал уединения, а его, знаете, что сделали? Император схватил, что называется, за шиворот, и поставил в Петербургскую Сергиеву пустынь настоятелем. Вот что произошло! Пошёл другой дорогой-то! Вот как изменилась дорога!

Он же писал, например, писал о своём назначении в Сергиеву пустынь: «Ни к чему в ней не прилепилось сердце, ничего мне в ней не нравится. Я занимаюсь устроением её, как обязанностью, принуждаю из себя любить Сергиеву пустынь. Обители это совершенно не соответствует потребности монашеской жизни. Одного прошу, чтобы развязали меня с Сергиевой пустынью. Всякое решение Святейшего Синода приму с благодарностью.»

Слышите, как он отнёсся к этому? Значит, не он пошёл-то! Слова-то надо же понимать, а его направили по этой другой дороге. Вот в чём дело. В письме он пишет архидиакону Илиодору, открывает свою душу:

«Я всегда желал глубокого уединения, с той целью оставил я мир, с этой постоянной целью совершаю двадцатый год в монастыре».

Поэтому Бог-то видит лучше, на каком поприще Он был бы более полезен в церкви, и поэтому вместо великого затворника Арсения Он дал нам драгоценного учителя Игнатия Великого.

Это Макарий Оптинский. Варсонофий Оптинский, преподобный, что писал, послушайте: «Когда я читаю его сочинения, я удивляюсь прямо ангельскому уму. Его дивно глубокому разумению священного писания. Я как-то особенно располагаюсь к его сочинениям. Они как-то особенно располагают к себе моё сердце, моё разумение, просвещая его истинным евангельским светом». Преподобный Варсонофий Оптинский.

Варсонофий спрашивает: «А вы не знаете, что было, когда хоронили епископа Игнатия?» Ему отвечают, что нет, батюшка.

И Варсонофий Оптинский говорит: «Ангелы дореносили его душу и пели Архиерею Божию, святителю отче Игнатия. Вот была ангельская песнь!»

Слышите, что пишет Варсонофий Оптинский? Вы только обратите внимание!

А Никон Оптинский: «Пятый том сочинения епископа Игнатия, заключает в себе учение святых отцов, применительно к современному монашеству и научает, как должно читать Писание Святых Отцов. Очень глубоко смотрел епископ Игнатий, и даже, пожалуй, глубже в этом отношении епископа Феофана. Слово его властно действует на душу, ибо исходит из опыта».

Сочинения Преосвященного Игнатия необходимы, они, так сказать, азбука духовной жизни.

Игумения Арсения: «Я читаю его том пятый как изречение святых отцов». Иоанн Валаамский: «Епископа Игнатия, я читал еще на начальном этапе, но его помню, слова помню, и теперь, приходящий в молитвенный подвиг, просто помню как справедливо сказал мудрый епископ!»

Игумен Никон Воробьёв: «Как я благодарен ему за его писание! Не понять и не оценить его — значит, ничего не понимать в духовной жизни. Смею сказать, что сочинение епископа Феофана — да простит мне святой владыка — работы школьника по сравнению с трудами профессора епископа Игнатия. Все его писания взяты из отцов и приспособлены для нас. Он пишет о самом нужном — о покаянии, которое и есть единственная дверь ко всему доброму. Лучшего учителя для нашего времени нет!»

Архимандрит Иоанн Крестьянкин: «Читайте святителя Игнатий, внимайте прочитанному, и козни вражии не посмеют коснуться вас, следующих его советам. Слушайте внимательно, святитель Игнатий отвечает нам. Вот последнее его слово нам, живущим в столь трудные времена».

Друзья мои, я вам читаю, чтобы показать, что не просто кому-то нравится епископ Игнатий. Вы таких свидетельств, такого количества, не найдёте ни об одном святом писателе XIX века!

Такое количество! Вы слышите, кто такой Игнатий? Поэтому мы можем и должны руководствоваться его творениями, когда мы пытаемся понять, правильно это или нет, быстро нам молиться или нет, и прочие всякие вещи.

Так что имейте это в виду, пожалуйста!

Источник: профессор Алексей Ильич Осипов: «О молитве Иисусовой»